"Бродячий собака". ІІ. Як помирала епоха

А тем временем я продолжу рассказ о первом в Санкт-Петербурге кабаре "Бродячая собака" (першу частину матеріалу читайте тут).

***

Само появление богемы, действительных членов клубного заведения, здесь, на углу Михайловской площади, 5 и Итальянской улицы, 4, всегда обставлялось пафосно - "фармацевты" (обыватели, покупавшие билеты втридорога) визжали от удовольствия. За дурные манер, вытаращенные глаза следует платить.

- В длинном сюртуке и черном регате, не оставлявший без внимания ни одной красивой женщины, величественно отступал, пятясь между столиков, Николай Гумилёв, не то соблюдая, таким образом, придворный этикет, не то опасаясь "кинжального взора в спину".

Или: обратите внимания на такой элегантный выход, без охраны.
- Затянутая в черный шелк, с крупным овалом камеи у пояса, вплыла Анна Ахматова, едва задержавшись у входа, чтобы по настоянию кидавшегося навстречу угодливого антрепренера Бориса Пронина величественно вписать в "Свиную" (читай: гостевую) книгу свежие стихи! Здешняя толстенная книга нелинованной бумаги в переплете из… свиной кожи специально подносилась входившим поэтам на экспромт.

Несмотря на то, что в Фаустовском кабачке искали творческого единения всех видов искусств, именно Поэзия ходила в королевах "собачников". Ведь сама "Бродячая собака" стала неотъемлемой частью поэзии Серебряного века. 

Завсегдатаи частенько вспоминали конфуз. В качестве эксперимента инициативный антрепренер Борис Пронин решил устроить вечер на другой площадке. И не заладилось что-то с обычной программой. Отсутствие соломенного уюта обернулось скукой. Привыкшую к родным пенатам богему тотчас потянуло в "Бродячую собаку"!

Представляете, человек 20-30 столичного бомонда удрали из помпезного зала, дабы очутиться в родном подвальчике человек на 200. Без лишней суеты, привычно они заняли собственные места, затеяв привычные разговоры. Анну Ахматову, увлеченно беседовавшую с кем-то на эстраде, попросили почитать стихи. Не меняя позы, императрица русской речи естественно прочла. И, не отвлекаясь от интересной темы, она преспокойно вернулась к беседе, что дальше струилась за столиком.

Этот миг Осип Мандельштам увидел, пришел в восторг и написал экспромт:

- Вполоборота, о печаль, / На равнодушных поглядела. / Спадая с плеч, окаменела / Ложноклассическая шаль. / Зловещий голос - горький хмель - / Души расковывает недра: / Так - негодующая Федра - / Стояла некогда Рашель.

Это не тайна, мотивы "Бродячей собаки" блуждали по творчеству Анны Ахматовой - от стихотворения "Все мы бражники здесь, блудницы" до первой части великой исповеди "Поэмы без героя". Совершенно логично, коммерческая служба петербургского арт-кабаре набивала себе цену. За право наблюдать парад пафоса из партера со столичного ротозея брали сумасшедшие деньги; шоу-бизнес не родился в начале ХХ столетия.

***

Нигде в Петербурге нельзя было встретить стольких талантливых людей, как в этом, не отличающимся богатством убранства, месте. Жизнь в клубе оживала поздно. Нет, естественно "Собака" открывалась в 22:00, но особым форсом считалось завалиться после полуночи. Здесь свободно общались на профессиональные темы, обсуждали творческие планы, праздновали юбилеи, для профессионалов-коллег демонстрировали авторское искусство. 
Следует признаться, что до начала войны с Германией тон в "Художественном обществе Интимного театра" задавали акмеисты и их друзья. В этом артистическом подвале они как-то гармонично жили "для себя" и "для публики". Съезжалась богема обыкновенно после полуночи, а прощалась – ближе к рассвету.

"Бродячая собака" стала истинным символом Серебряного века с его пьянящей и завораживающей атмосферой, лихорадочным и немного истерическим весельем. Единственным из поэтов-современников, кто отчетливо недолюбливал знаменитое кабаре, был Александр Блок. Но для большинства представителей творческих профессий "Собака" была поистине вторым - а для некоторых: первым - домом.

Тот емкий образ, когда поэт оживает в шкуре бродячего пса, давно жил в поэзии Александра Блока, Валерия Брюсова, Федора Сологуба, Игоря Северянина, да и самого Владимира Маяковского. Начало из его стиха "Вот как я сделался собакой":

- Ну, это совершенно невыносимо! / Весь как есть искусан злобой. / Злюсь не так, как могли бы вы: / как собака лицо луны гололобой - / взял бы / и все обвыл. / Нервы, должно быть... / Выйду, / погуляю. / И на улице не успокоился ни на ком я. / Какая-то прокричала про добрый вечер. / Надо ответить: / она - знакомая. / Хочу. / Чувствую - / не могу по-человечьи.

***

Прочли, видите, как менялся мир? 

В 1914 г. в Западной Европе запахло порохом, и ветер с Балтики принес и сюда, на Михайловской площади, 5, чувство тревоги. А с ним - чувство сострадания и участливость. Многие организуемые в богемном кабаре вечера проводились в пользу лазаретов и больниц Петрограда. Случались среды или субботы, когда на благотворительные цели отчислялась вся выручка. Ладно, по правде сказать, - только ее часть. Число "фармацевтов" постоянно увеличивалось. Это естественно, клубный проект разрастался - требовалось больше наличности.

Антрепренер Борис Пронин даже подумывал об экспансии "Художественного общества Интимного театра" на другие столичные площади. Кинологический план был таков: сохранить любимую "Собаку", но встречи в заветном подвальчике доходного дома П.Я.Дашкова проводить только для узкого круга посвященных - действительные члены, друзья, единомышленники. 

И параллельно - открыть второй, больший по размерам, подвал, где устроить не Фаустовский кабачок для эстетских поисков бессмертия в искусстве, а эдакий подземный театр с чудным и невиданным репертуаром. 

Чувствовалось, антрепренер Борис Пронин мысли, как меткий в коммерции стрелок, но он ошибся сделать поправку. Поправку – на ветер I мировой войны.

Лето 1914 г. стало роковым не только для Империи, но и для ее Подвала. 

Как заметила Анна Ахматова в третьей главе эсхатологической "Поэмы без героя":

- Словно в зеркале страшной ночи, / И беснуется и не хочет / Узнавать себя человек,- / А по набережной легендарной / Приближался не календарный, / Настоящий двадцатый век.

Мир терял игривость бытия, а распалялся желанием занять чужое место под солнцем.

Мир перешагнул Красоту, как нечто второстепенное, и принялся делить то, что ему не принадлежало, то, что можно было только трогать глазами.

Заболела, стала разваливаться и старая добрая "Собака".

До лета 1914 г. "Бродячая собака" выглядела литературным Ноевым ковчегом, где каждой твари по паре, на котором каждого из Серебряного века обещали непременно спасти и доставить в ХХ век.

Еще до потопа в кабаре собирались поэты, которых литературные критики именовали акмеистами: Николай Гумилев, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Сергей Городецкий, Георгий Иванов и другие. За соседним столиком могли жизни радоваться малочисленные символисты: Федор Сологуб, Константин Бальмонт, или выходцы из символизма - Михаил Кузьмин, Валентин Плесси. Одну из реинкарнаций творческого объединения "Цех поэтов" представляли Георгий Иванов, Георгий Адамович и примыкавшие - Михаил Зенкевич, Владимир Нарбут, Михаил Лозинский.

Все что-то слушали да записывали ученые-литературоведы Василий Гиппиус, Виктор Жирмунский, Александр Смирнов. За столиком шумной молодежи свои мотивы распевали студенты консерватории - Сергей Прокофьев и Юрий Шапорин.

Не говорю о многочисленных художниках, драматических актерах и балетных…

В 1917 г. Анна Ахматова в дневниковой манере написала в "Собаке":

- Да, я любила их, те сборища ночные, - / На маленьком столе стаканы ледяные, / Над черным кофеем пахучий, тонкий пар, / Камина красного тяжелый, зимний жар, / Веселость едкую литературной шутки / И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

В тепле ярко горящего очага за дружеской беседой легче забывать о петербургской сырости. Помните, что в те славные времена, у входом в "Собаку" висел плакат: 

- Все между собой считаются знакомыми.

А нового члена привечали гимном, написанным Сергеем Городецким:

- "Бродячая собака» и тем ты хороша, / что всякая со всякой здесь встретится душа.

С недавних пор местечко в кабаре облюбовал так называемый "моложняк", новоиспеченные футуристы. Давид и Владимир Бурлюки, Велимир Хлебников, Василий Каменский, Алексей Крученых, Владимир Маяковский, Бенедикт Лившиц, Василиск Гнедов держались замкнуто, небольшой группкой, особняком. 
Обнюхивались, что ли? Присматривались, кого бы это первым сбросить с переполненного парохода современности?

***

В августе 1914 г. заведение мучилось в мертвом сезоне. Не только богема, вся элита царской России переживала шок. Еще недавно царь Николай распорядился отправить в подарок сербам… полмиллиона новейших винтовок и пять миллионов патронов, а спустя год винтовки для российской армии пришлось закупать… в Южной Америке. Словом, надо было собраться с мыслями и понять, как жить в новейший период - в необычную эпоху передела времени и пространства.

Ура-патриотизм немедля куда-то улетучился. Далеко немногие из постоянных посетителей кабачка добровольцами ушли на фронт: разве что, Николай Гумилев и Бенедикт Лившиц.

Как подметил поэт-кубофутурист украинского происхождения Бенедикт Лившиц: 

- Первое же дыхание войны сдуло румяна со щек завсегдатаев "Бродячей собаки". 

Официальной причиной закрытия кафе была объявлена нелегальная продажа алкоголя. Истинные причины, по-видимому, были финансовыми. Праздник декаданса, игриво шаливший в сытом Обществе Интимного театра, явно противоречил суровым будням. Западная цивилизация забывала магию французских парфюмов и свыкалась с загадкой иприта.

Ко всем бедам "Бродячей собаки", с каждым днем количество "фармацевтов" уменьшалось. А тут еще и другая напасть. В отсутствие крупных поэтических мэтров, в состоянии томления духа и стремительного падения общественного морали, при едва живой финансовой деятельности власть в кабаре захватывали футуристы.

Нет, не подумайте все былые ритуалы соблюдались.

У наружных дверей в арт-подвал висели все те же молоточек и доска, в которые входящему надлежало непременно постучать. 
Такой же молоточек с доской висел в прихожей для повторного сигнала. 

Справа у входа в большой зал человек на 80 стояла тумба со "Свиной книгой" для экспромтов. В фолианте собственноручно уже были увековечены стихи Николая Гумилева, Анны Ахматовой, Осина Мандельштама, Константина Бальмонта, Михаила Кузьмина, Саши Черного, Леонида Андреева и многих, а также рисунки Николая Сапунова, Кузьмы Петрова-Водкина, Николая Судейкина, Мстислава Добужинского.

О приходе каждого следующего гостя в "Бродячую собаку" возвещал удар в огромный турецкий барабан, выставленный в большом зале. На нем также отбивали истекшую "стражу". За этим поручено было следить художнику Николаю Кузнецову. Случалось, обязанности часовых дел барабанщика исполнял молодой Владимир Маяковский (1893-1930). По ленивому обыкновению он возлежал на барабане в позе раненого гладиатора, готовый в любую секунду взяться за шумное дело. 

Перед публикой в "Собаке" начинающий поэт впервые выступил 17 ноября 1912 г., в один из своих многочисленных приездов из Москвы.

***

Когда гость оставлял гардероб, наступала минута щенячьего восторга. Действительные члены к этому привыкли, а вот новичков церемония разила наповал. Почти каждого визитера антрепренер Борис Пронин ловил в узком коридорчике. Если распорядитель пребывал в прекрасном настроении или особом подпитии, он всем "тыкал", заключая гостя в объятия и причитая: 

- Ба! Кого я вижу?! Сколько лет сколько зим! - Или:

- Где ты пропадал? Проходи скорей, наши все уже заждались.

Пока человек брал себя в руки, господин Пронин набрасывался на следующую жертву. Секрет гостеприимства открывался просто. Стоило спросить антрепренера, 

- Скажи-ка, любезный, а кого это ты только что обнимал и хлопал по плечу? 

- А черт его знает… разводил руками разводила-церемониймейстер:

Кто-то из наблюдательных завсегдатаев, из "фармацевтов", тонко подметил:

- Здесь, в "Художественном обществе Интимного театра" вы устроили не арт-кабаре, а какое-то перевернутое государство. В подвальчике на Михайловской площади, 5 ночью, в "собачье время", правят те, кто гоним и бесприютен в "верхней" мире, в дневной жизни. Какое царство сторожит ваша "Бродячая собака"? Испокон веков у разных народов собака считалась животным, охранявшим вход в Аид, в подземный мир.

Ну, если серьезно, то в Фаустовском кабачке Северной Пальмиры души посетителей забирал, разве что, приветливый пудель. Это самое опасное для доброго христианина из известных воплощений зла.

***

20-летний Владимир Маяковский, который во время третьего ареста за революционную деятельность прочел в Бутырке Байрона, Шекспира и Льва Толстого, снова появился в арт-кабаре, то ли в конце 1914 г., то ли в начале 1915 г. Очередного действительного члена рекомендовал тихий гений Велимир Хлебников. Новичок оказался строптивым, но "Собака" ему нравилась, и отчисленный из фигурного класса за прогулы слушатель Московского училища живописи, ваяния и зодчества стал регулярно посещать заведение. 
Агрессивная интервенция Маяковского, вооруженного талантом, самобытностью и пролетарской идеологией, шокировала царствующих в уютном подвале акмеистов и символистов.

На чужой литературной территории, в "Бродячей собаке", трое будетлян: Владимир Маяковский, Василий Каменский и Велимир Хлебников - всегда появлялись вместе. 

Это была признанная литературная группа, их уже называли футуристы. Маяковский искренне дружил к Каменским, тогда как к Хлебникову относился нежно и глубоко. У Велимира деньги никогда не водились. Но если у Маяковского появлялся лишний рубль, он непременно требовал вина и угощал друзей. 

Что интересно, Владимир не был балагуром. Самым шумным из футуристической троицы слыл Каменский; он тараторил за всех, лез вперед всех, явно обгоняя приятелей по количеству произнесенных слов в минуту.

Естественно, в "Бродячей собаке" устраивали официальные поэтические вечера, на ведение которых подвизались обычно Николай Гумилев и Михаил Кузьмин. Они, как уважаемые мэтры, считались и литературными арбитрами, если надлежало оценить достижения "моложняка", молодых поэтов. В случае с молодыми футуристами, особенности, с их "тринадцатым апостолом", конфликт был делом времени.

Из Белокаменной на постоянное место жительства в Петроград Владимир Маяковский перебрался только в январе 1915 г. До 1919 г. город на Неве был его постоянным местом жительства. 
Несмотря на возраст, поэт написал трагедию "Владимир Маяковский"; ее премьера состоялась 2 декабря 1913 г. В "Кино-журнале" уже напечатали три авторские статьи о современном театре. В составе группы футуристов с оглушительным успехом в 1914 г. он проехался по Украине: Крым, Николаев, Киев. Поэт-трибун выступал с докладами в Москве, Минске и Казани, а за последние полгода ему рукоплескали Пенза, Ростов-на-Дону, Саратов, Тифлис, Баку, Калуга.

Теперь вы понимаете, как Владимир Маяковский любил ораторствовать. 

Только вот незадача: в Петрограде у него была одна-единственная сцена, на которую он, мало кому известный в Северной Пальмире бунтарь, мог хоть как-то претендовать, - "Бродячая собака".

***

На самом деле 11 (24) февраля 1915 г. в "Бродячей собаке" в плане значился "Вечер пяти". Должны были выступить поэты Давид Бурлюк, Игорь Северянин и Василий Каменский, а также художники Сергей Судейкин и Александр Радаков (1879-1942). Ни о каком … явлении народу 21-летнего футуриста Владимира Маяковского и речи не шло. В официальной части будущего трибуна революции никто не представлял посетителям.

Как все случилось дальше, доподлинно вспоминал Борис Пронин: 
- Я сидел с Верой Александровной (В.А.Лишневская-Кашницкая; 1894-1929), моей женой, которая очень признавала Маяковского. 
Вдруг Владимир обращается ко мне: 

- Боричка, разреши мне!

Маяковский чувствовал, что здесь его не любят, потому на эстраду и не выпускают. 

Что я и Кульбин - это единственные, кто стояли за него. И в этом была его трагедия.

- Разреши выйти на эстраду, я сделаю "эпатэ" (фр. épatage): буржуев расшевелю. 

Тогда я, озлобленный тем, что вечер грядет кислый, пообещал Вере Александровне: 

- Это будет замечательно,

Не думая о последствиях, это он сказал 22-летней накрашенной, как лиговская девка (мелкая спекулянтка), барышне, чья бабка держала ямской пост. Поскольку эта хваткая брюнетка восточного типа, в эффектном платье, сочетавшем белое, красное, золотое, почему-то чувствовала себя хозяйкой Эпохи. 

Вера Лишневская встряхнула роскошным бюстом и велела Владимиру Маяковскому: 

- Шпарьте!

Как быстро та молодая учительница городского училища превратилась в правую руку антрепренера! К несчастью, в тот вечер в кабаре не оказалось Осипа Мандельштама, умевшего возвращать к реальности кубофутуристов. 

Он мог запросто подойти к громогласному, медезвенящему коллеге и, наклонившись, тихонько шепнуть на ухо: 

- Маяковский, перестаньте читать такие стихи. Вы - не румынский оркестр.

Спущенный с поводка мастер "эпатэ" вышел 11 (24) февраля 1915 г. на эстраду "Бродячей собаке" и прочел рифмованный памфлет "Вам":

- Вам, проживающим за оргией оргию, / имеющим ванную и теплый клозет! / Как вам не стыдно о представленных к Георгию / вычитывать из столбцов газет? / Знаете ли вы, бездарные, многие, / думающие нажраться лучше как,- / может быть, сейчас бомбой ноги / выдрало у Петрова поручика?.. / Если он приведенный на убой, / вдруг увидел, израненный, / как вы измазанной в котлете губой / похотливо напеваете Северянина! / Вам ли, любящим баб да блюда, / жизнь отдавать в угоду?! / Я лучше в баре блядям буду / подавать ананасную воду!

***

Сначала публика застыла в изумлении: кто - с поднятой рюмкой, кто - с куском цыпленка. Затем раздались возгласы недоумения, обрастающие возмущением. 

Действительные члены "Бродячей собаки", так те просто остервенели.

Заявленные к выступлению в программе вечера артисты и отдыхавшая богема ринулась к со-владельцу кабаре, господину Пронину:

- После подобной мерзости мы считаем позорным ходить к вам!

Знаете, что ответил режиссер скандала, розовощекий, со взъерошенными каштановыми кудрями, возбужденный, как всегда, с несвязной, прерывистой речью и оборванными фразами? Он улыбнулся скучающей супруге: 

- И не надо. 

Как самоуверенно отвечал дутый антрепренер, который в 1911 г., чтобы внести залог за первый месяц аренды подвала в доме Жако, домовладельцу заплатил 25 рублей, взятый… у знакомого в долг.

Меня удивил "тринадцатый апостол" от футуризма побледневший от чтения трибун революции В.В.Маяковский? 

С вызывающим спокойствием он, в святая святых Серебряного века, непроизвольно совершал жевательные движения - желвак нижней челюсти все вздувался и вздувался. Плохая одежда, плохие зубы, плохие, манеры… 

На богемной сцене, убиваемой им "Бродячей собаки", обличитель нравов молча закурил сигарету и не уходил с эстрады. 
Не смог по-человечьи?

Настал их час, их было уже не выгнать? 

Они, будетляне, пришли брать то, что им принадлежит: Будущее.
В то время, как не первый год с ними делились Наступающим.

***

Это притом, что в тот период время влюбленный Маяковский чаще иных поэтом читал… Анну Ахматову! Тем душевным пижонством он, как бы, насмехался над самим собой, сваливая вину за нахлынувшие человеческие чувства на… голос Серебряного века. Есть воспоминания, что иногда подаватель ананасной воды даже распевал, на какой-нибудь неподходящий мотивчик лирические строки Анны Андреевны, которые ему импонировали. Не для напускной показухи, а Маяковский и вправду любил стихи А.А.Ахматовой. Верно, глумился душевный акселерат не над ними, а над своими… сантиментами, с которыми голос пролетариата еще не обучился справляться... 

В 1915 г. Владимир Маяковский читал Анну Ахматову каждый Божий день.

…11 (24) февраля 1915 г. в "Бродячей собаке" лишь былой монархист, а теперь пародист князь Михаил Волконский (1960-1917) да будущий отец "Мойдодыра" и "Тараканища" Корней Чуковский (1882-1969) одобрительно высказались по поводу выступления молодого футуриста. 

С двух сторон они принялись интеллигентно улаживать ситуацию.

Что антрепренер Борис Пронин со своей правой половинкой Верой Александровной натворили, они еще не понимали. Об этом говорит следующий факт. 

После "эпатэ" буржуев (???) 20 февраля (5 марта) 1915 г. В.В.Маяковского снова… допустили на сцену артистического подвала "Бродячая собака"; породистый пес явно подыхал. После доклада на темы газетной статьи "Война и язык" поэт-трибун тщетно демонстрировал свою другую сторону, прочитав отрывки из лирической поэмы… "Облако в штанах". Мол, я - белый и воздушный.

Последней подготовленной программой в "Художественном обществе Интимного театра" стал 25 февраля (10 марта) 1915 г. вечер, посвященный выходу сборника авангардной поэзии "Стрелец" под редакцией Александра Беленсона.

Смертельно раненная Эпоха должна была умереть.

***

Как закрывали любимый подвал 3 (16) марта 1915 г., вспоминал со-учредитель и художник Сергей Судейкин: 

- Нас зарезали… ранней холодной весной. Шатаясь по городу, рано утром мы зашли в "Бродячую собаку" - Владимир Маяковский, художник Александр Радаков, Николай Гумилев, Алексей Толстой и я. Была война… Наши карманы пучило от наменянного серебра. В шляпах и пальто мы сели за круглый стол играть в карты. 
А потом четыре медведеподобных, валенковых, обашлыченных городовых с селедками под левой рукой, сопровождаемые тулупным дворником с бляхой, ввалились в незапертые двери и заявили, что Общество интимного театра закрывается за недозволенную карточную игру. Так скончалась "Бродячая собака".

Опять господина Пронина подвела осторожность! 
Во время неожиданного обыска блюстители порядка обнаружили в подвале дюжины (!) бутылок спиртных напитков. На период войны в стране действовал "сухой закон", и тут не смогли помочь, ни свадебный генерал кабаре, председатель "Художественного общества Интимного театра", присяжный поверенный округа Петроградской судебной палаты, князь Георгий Сидамон-Эристов, ни знатный решала всех проблем граф Алексей Толстой.

По распоряжению Петроградского градоначальника, генерал-майора Свиты, князя А.Н.Оболенского (1872-1924) весной 1915 г. кабаре окончательно закрыли… 

Закон в Империи он и для Фауста закон, не только для его кабачка. 

Это - первое.

А второе? Несмотря на возраст, ретивый Александр Николаевич Оболенский оказались аккуратистом, который любой ценой наводил в Северной столице порядок. Работая добросовестно, Петроградский градоначальник взяток не брал, службу ставил выше личных интересов, а в распоряжениях даже, случалось, оказывался логичен. Только это верноподданному чиновнику не помогло. 
В ноябре 1916 г. князь А.Н.Оболенский впал в немилость императрицы Александры Федоровны и последнего министра внутренних дел Российской Империи А.Д.Протопопова, а посему должности лишился.

Что было особо оскорбительно, имущество "Бродячая собака" жандармы описали, и оно было продано (!) за 37 тысяч рублей. Но уличным псам, забрызганным грязью, Бог улыбается. Тогда некоторым фабрикантам Он мозги, как бы, подкручивает.
Добрый приятель беспечного антрепренера Пронина, крупный заводчик Виктор Крушинский заплатил обозначенную властями сумму - 37 тысяч рублей, чем спас, не только доброе имя "Собаки", но и физическое тело директора, которого могли надолго упрятать в тюрьму.

***

Во время Великой Отечественной войны в подвале дома на углу Площади искусств (до 1940 г. - Михайловская пл.), 5 и Итальянской улицы, располагалось бомбоубежище. В силу ряда обстоятельств, включая и потопы, бесценные фрески Сергея Судейкина, Николая Сапунова и Николая Кульбина были утрачены навсегда.

В 2001 г. помещение легендарного артистического кафе восстановили. С той поры Санкт-Петербурге на площади Искусств, 5 находится клуб "Подвал Бродячей собаки".

Закончу стихотворением в прозе "Славные псы" из цикла "Парижский сплин", великого французского поэта Шарля Бодлера (Charles Baudelaire; 1821-1867):

- Сколько раз я наблюдал, улыбающийся и растроганный, за этими четвероногими философами, за этими услужливыми рабами, покорными и преданными, которых республиканский справочник мог бы вполне законно причислить к сословию служащих, если бы республика, слишком занятая народным благом, нашла время для того, чтобы заняться устройством собачьего блага.

И сколько раз я думал о том, что где-нибудь, возможно, существует (кто знает, в конце концов?), чтобы вознаградить такую отвагу, такое терпение и такой труд, - особенный рай для славных псов, для бедных псов, забрызганных грязью и отчаявшихся. Сведенборг уверяет со всей серьезностью, что существует свой рай для турков и свой - для голландцев!

И каждый раз, когда поэт облачается в жилет художника, он невольно размышляет о славных псах, четвероногих философах, о днях бабьего лета и о красоте зрелых женщин.

На фото: на грани не календарного, а настоящего ХХ века оказались две эпохи: 

Анна Ахматова и Владимир Маяковский.